Всё нижеописанное приснилось мне 11 сентября сего года.
Последние месяцы мои сны очень насыщенны и шизофреничны, однако этот выделяется и среди них. Хотя бы тем, что я его запомнил. И записал, добавив немного связности.
Лично меня тут смущают два момента: возраст героя, которым я был (11 лет — прям Гарри Поттер какой-то =\), и то, что я прохлопал руки =( Грохнуть почти год на изучение ОС и так лажануться могу только я!!! =(

Название тоже пришло ко мне во сне, поэтому сделаю ещё одно пояснение: сон был похож на американское кино, события, следовательно, проходили там же. Поэтому, видимо, и имя такое.


( Читать дальше )

…Я прячу руки в кожаные перчатки, вздергиваю воротник куртки и даже немного втягиваю голову. Мои ботинки не пропускают снег, дождь, они не протекают. Теперь я надежно защищен от холода или от чего я там защищаюсь… На улице минус двадцать, а изо рта почему-то не валит пар. Я иду по неприлично громко хрустящему снегу, вокруг ночь, а над головой безупречно черное небо.
Ах, да, и эта чертова дворняга, которая не отступает от меня ни на шаг. Надеюсь, она понимает, что рано или поздно я кину в нее что-то. Знаю, что так нельзя, но ее взгляд… В нем есть что-то такое… Она словно корит меня за что-то.
На часах два часа ночи, за спиной гаснущие бульварные фонари и пару лет бесцельного существования. А ведь действительно — каждую ночь я засыпал с обещанием сделать что-то «потом». И все время казалось, что можно начать новую жизнь с понедельника, что стоит только встать с уютного дивана, и ты все можешь, что завтра все будет совершенно иначе… Да, так просто жить будущим, так грустно жить прошлым и так тяжело – настоящим. Порой мне кажется, что этот наш «потом» сгубил гораздо больше жизней, чем наркотики и рак. Я словно записываю их в огромный список того, что следует сделать. Ну что, записал? Теперь можешь дальше делать вид, что это перечень того, на что ты действительно решился. И тот парень в переулке, которого били, ему ведь плевать, что я хотел ему помочь. Хотел. Правда же, хотел.
Как же я ненавижу этот квартал. В нем никогда нет людей, качели во дворах уже давным-давно ржавые, а скрип, который они издают, похоже, пользовался бы успехом в гестапо. Когда идешь здесь днем, тебя встречает духота асфальтного города и невыносимая вонь. И, черт подери, еще эти надписи на стенах! Здесь все словно вытесано из огромного куска ненависти и раздражения.
Я прохожу между гаражей и снова натыкаюсь на автографы уличных гениев. Если бы не они, мир бы никогда не узнал, что «Вася – лох», а «Артем+Катя=л». И ведь никого не останавливает, что это писалось сотни, тысячи, МИЛЛИОНЫ раз. Они все хотели оставить свой маленький след в вечности… Лет на 10, пока краска не смоется. И может Вася давно умер, или, чего хуже, стал депутатом, но ведь все же знают, что он лох! Никто не знает о каком Васе идет речь, но где-то там, в бесконечном сознании вселенной его карма навеки будет испорчена молодым парнем с зеленым баллончиком… Даю голову на отсечение, что сейчас эти Артем и Катя даже не общаются. И он постоянно проходит возле надписи и опускает голову, потому что не хочется видеть это. И, конечно же, обещает себе прийти как-то ночью и закрасить это недоразумение молодости. Но потом… Потому что сейчас как-то не до этого, не время для глупостей… Так что потом. Конечно, я хотел бы ошибаться и думать, что все не так. Но не выйдет. Я и есть тот Артем.
Где-то между гаражей под ноги мне внезапно ложится гололед, и я едва не падаю. Не то чтобы до моего прихода он коварно прятался за углом и ждал, пока я подойду, но ощущения именно такие. А вот преследующая меня дворняга обнаруживает себя посреди скользкой территории слишком поздно, и ее ноги смешно расходятся на зеркальной поверхности застывшей лужи. Я пытаюсь улыбнуться, но не потому что хочу, а потому что надо иногда улыбаться. Ведь так нельзя… Я не помню, когда плакал в последний раз, когда смеялся до коликов в животе и слез, искренне и не задумываясь.
Впереди длинная темная арка под зданием — излюбленное место воров и бомжей. Я иду по ней, в кромешной тьме, почти наощупь, и чувствую страх. Страшно осознавать, что ты упустил что-то в своей жизни. Страшней только от того, что ничего нельзя вернуть обратно. Но вот этот человек в углу, в кожаной куртке и с сигаретой, – он ведь точно своего не упустит и сейчас попробует начать со мной драку. Похоже, всегда есть люди – богатенький сосед сверху, к примеру, Вася, мертвый депутат – которые будут хватать все, что проходит мимо них, а ты… А ты всегда будешь наблюдать как жизнь проходит мимо тебя… Сквозь тебя. А в итоге без тебя.
Однако я спокойно выхожу из арки и следую дальше, а человек в темноте все так же курит свой рак легких. То ли он меня не заметил, то ли грозная собака спугнула его. Вот сука…
Кажется, я начинаю понимать, что произошло. Со своей работой, хлопотами, усталостью и ленью, я невольно впал в анабиоз, выпал из жизни и сам того не заметил. Сначала всегда кажется, что надо отдохнуть, расслабится, забыть о чем-то на время, а потом нимфы уплывают с проклятого острова Одиссея, ты оглядываешься и видишь, что прошла целая вечность.
Неожиданно земля уходит из-под ног, и когда я оказываюсь на асфальте, глазированном льдом, дикая боль разрывает мне виски. И я бы рад сжаться от боли удара, закричать, хоть что-то сделать… Но или я слишком устал, или умение чувствовать – это тоже навык, который требует тренировки и может атрофироваться. Даже кровь не идет. Я разжмуриваю глаза, и когда все изображения сходятся передо мной в одно, на бетонной стене напротив очередной автограф уличного гения бросается мне в глаза. По бетонной плите небрежно выведено черным баллончиком, который иссяк на последней букве и, кажется, даже лежит где-то рядом, — «Дыши». И я начинаю дышать и медленно подниматься, пытаясь укротить штормящие поля зрения перед глазами. Дворняга недоуменно наклоняет голову на бок и вопросительно скулит.
Ноги едва выдерживают меня, но теперь я как никогда тверд в своих намерениях. Я шел к этому дому не просто так. Десятки тех, кого я не простил, и сотни тех, кем я не был прощен, и много-много людей, которые так и не услышали насколько мне дороги, а так же все знакомства, которых не случилось, незабываемые впечатления, которых никогда не было, пару лет, которые не вернешь – все это слишком большая цена за бездействие. С меня хватит. Я сейчас же сделаю то, что так хотел. Потому что дальше уже некуда. Такое впечатление, что я умер, а мне забыли об этом сказать…

…Я настойчиво зажимаю звонок на лестничной площадке. Дворняга терпеливо сидит за моей стеной, ей будто интересно, чем все это кончится. И вот, дверь распахнулась.
— Я… — пытаюсь сказать я, но звука не слышно. – Я… — но из моего рта даже не идет пар.
Девушка аккуратно выглядывает из-за двери, удивленно осматривает лестничную площадку и, наконец, смотрит в моем направлении. Она делает шаг вперед, я навстречу ей, но в последний момент что-то словно вздергивает меня. Девушка садится на корточки перед собакой, ее теплые руки проходят то ли рядом, то ли сквозь меня, так же, как и взгляд.
— А ты откуда пришла? – гладит она собаку с улыбкой.
И только дворняга периодически поворачивается ко мне, широко раскрывая пасть и тяжело выдыхая пар.
Дыши. Дыши, пока можешь. Именно это будет написано завтра на бетоне, если я найду брошенный баллончик.

продолжение…


( Читать дальше )

Этот день не должен был стать особенным. Это был обычный тщательно спланированный день моей жизни. Но ведь ничто так не веселит богов, как уверенность людей в своих планах, не так ли? И как только мокрые ступеньки ушли из-под ног, серое пасмурное небо стало темнеть. Медленно и неторопливо оно превращалось в теплоту, разливающуюся по мозгу и приносящую необыкновенное умиротворение…

… 20 лет своей жизни человек проводит во сне. 10 лет – на работе. 12 лет человек тратит на просмотр телевизора. Целых три года он сидит в туалете, полгода ждет звонка и целых 3 месяца ищет потерявшиеся в комнате вещи. И только менее 15 лет у него есть на то, чтобы заниматься тем, чем ему хочется. Но ведь и это не всегда полезное времяпровождение?

( Читать дальше )

Если ранее, проснувшись, у меня была чёткая определённость, кто я: мужчина или женщина, то сегодня мне не было дано и этого. Проснувшись от странного стука, обнаруживаю, что в окно стучит голубь. Стучит изнутри, чтоб его выпустили. Непослушные со сна руки открывают форточку, берут голубя, сворачивают ему шею и отправляют птицу за окно. Однако, птице, похоже, было не привыкать к насилию, поэтому она, как ни в чём ни бывало, полетела по своим делам. Мой взгляд непроизвольно отследил её маршрут, но в обратном порядке. Птица принесла мне письмо.
При одном только взгляде на него меня захлестнула волна неведомой ранее тоски, такой, что я отшатываюсь от бумаги, не в силах преодолеть животного инстинкта. Однако в это же время я распечатываю конверт, мои руки дрожат, и его содержимое – маленький серый прямоугольник – падает на пол. Тем не менее, надпись на нём была отчетливо видна: «ТЫ СЕБЯ ПОТЕРЯЛ». Перечитываю несколько раз: по словам, вслух, по буквам, но ощущение, что тут что-то не так, не проходит. После небольшого раздумья понимаю, что больше всего смутил именно глагол: потерял – значит, перестал иметь что-то своё, утратил что-либо, принадлежащее тебе ранее… Нет, дорогой аноним! Не я потерял, а вы – украли.
У меня украли меня. В голове появляется бредовое предположение, и я отправляюсь к зеркалу, чтобы его проверить. Так и есть, вернее, нет – отражения. «Может, меня укусил вампир?» — думаю в шутку. Однако единственный кровопийца в моём окружении – мой кот – сгину в неизвестном направлении какое-то время назад. Может, год, а может – пару дней, не знаю: я давно живу вне времени… Или недавно, не суть. Значит, всё-таки украли. Но только ли отражение? Если это так – то мне, пожалуй, даже не жалко, могу ещё и тень отдать.
Из непонятного мне интереса отыскиваю фонарик, наливаю в него воду и показываю его зеркалу. Итог: свет есть, фонарик есть, рыбка, плавающая в нём – тоже. Была, по крайней мере – до момента включения фонарика.
Чтобы проверить ещё одну догадку (сгенерировать две мысли за утро – это точно не я!), с разбега влетаю в зеркало. Оно засасывает меня, разбивается и выталкивает на мою же кухню. Я возвращаюсь к зеркалу, но моя рука свободно проходит сквозь осколки.
Окончательно запутавшись, иду на кухню. Там все предметы слушаются меня, а некоторые даже покорно позволяют себя съесть. Одевшись, выхожу на улицу, направляясь к дому напротив, где живёт (до нынешнего утра — точно) мой давний друг. Он открывает на мой звонок так быстро, словно караулил под дверью или видел меня сквозь неё.
— Я тебя в окно видел, — сообщает он мне с радостной ухмылкой. – Что-то срочное?
Надо срочно придумать повод.
— Зеркало.
— Что зеркало? Тебе нужно? – он разворачивает в сторону кладовки. Я, боясь разоблачения, спешно добавляю:
— Да нет, моё просто разбилось… А я даже не знаю, как убрать.
В очередной раз посмеявшись над моей бытовой дезадаптацией, мне вручают ворох советов и зелёный совок. Советы, к слову, очень убаюкивающе шуршат.

Наполовину расколотое зеркало выглядит жутко. Больше всего напрягает трещина, похожая на раскрытую ладонь. Невольно ставлю свою руку на неё и опять проваливаюсь сквозь зеркало. На этот раз разбиваюсь я: поднявшись на ноги, чувствую, как по лицу и рукам течёт горячая синяя кровь. Синяя, потому что светится. Она не пахнет ничем, поэтому стандартного желания попробовать её не возникает.
Слышу ужасный грохот, будто где-то за углом идет бородинское сражение. На цыпочках иду туда, попутно пытаясь остановить кровь или прикрыть стремительно синеющее тело. Тут предо мной предстаёт источник шума – утренний голубь. Огромный, клокочущий, свирепый. Он хватает меня посредине и закидывает себе на спину. Цепляюсь за его рога и наш полёт начинается. Ощущение, будто он никогда и не прекращался…

Мы летим сквозь цвет, свет и время, через вселенную, пустоту и энергию, потом попадаем в какой-то воздушный поток, где вокруг и навстречу нам летят астероиды. Тут я понимаю, что это – осколки зеркала, разбившегося утром не без моего участия. Почему-то пытаюсь развернуть голубя, но он уже летит прямо на одну из острых граней, сверкающих впереди, как маленькое Солнце. Это сближение длится вечность.
Удар. Меня захлёстывает снежинками, наполняющими (составляющими?) тело голубя. Падаю вниз, так как держаться больше не за что.
Во время полёта я воочию наблюдаю всю историю человечества, чувствую все эмоции, овладевавшие когда-либо людьми. Когда мне уже кажется, что боль от них просто разрывает меня на части, чувствую второй удар.
Открываю глаза.

Нет, я не мертв. Я – та самая рыбка, что погибнет через секунду от разряда при включении фонарика.

29 ноября 2010

Сергей нервничал и курил, погружая собеседника в дымку. При этом он иногда отхлебывал из чашечки кофе с характерным звуком и боязливо бегал глазами по всем тем, кто суетился за окном.
-Простите, что вытащил вас в такую рань… – Сергей отвел взгляд. – Просто больше так не могу… Я боюсь спать, понимаете? Вторую неделю этот сон… — Сергей почувствовал, что говорит лишнее, уронил сигарету, нервно дернулся и подвинулся, чтобы быть прямо напротив редактора. – Если вы не поможете это напечатать, я не знаю что со мной будет…
— Выкладывай. – неохотно выдохнул мужчина и приготовился слушать. – Только знаешь, мне не нужно читать вслух все подряд. Мне нужна версия, сокращенная до пары страниц.
— До пары страниц? – оторопев переспросил парень, но поймав серьезный взгляд редактора, понял, что мужчина серьезно. – Конечно, до пары страниц… — затухающе повторил он, судорожно прикидывая как все то, что он ночами напролет втискивал в 100 страниц, заменить на краткое описание. – Итак…

( Читать дальше )

Хочется бегать по утрам,
Хочется познать сверх возможности человека,
Хочется держать жизнь под контролем,
Хочется навести порядок (именно порядок, структуру) во всей квартире и поддерживать его,
Хочется больше лучших друзей…
Хочется найти наконец постоянную девушку!
Хочется спать по расписанию,
Хочется учиться тому, что хочется, а не тому, что надо.
Хочется чаще есть суши,
Хочется никогда больше не пить алкоголь,
Хочется чаще смотреть на небо, звезды…

Так хочется...

А имеем унылые будни: учебники, лекции, пары, столовая, неинтересные люди, очередя, транспорт, грязная посуда, уборка, почта, телевизор, работа…

Из нас делают то, что им нужно, сильные и хитрые люди. А мы не в силах делать что, что хотим. А так хотим...

Заявление об увольнении по собственному желанию
Я, Серпа Татьяна Игоревна, прошу уволить меня с занимаемой должности старшей медсестры по следующим причинам:
Каждый день я входила в онкологическое отделение в третью палату и видела страданья людей. Лысые и желто-бледные от химиотерапии, потерявшие надежду и с абсолютно пустым взглядом, пациенты тяжело вздыхали, смотрели на принесенную еду и морщились. И пока они завтракали, я смотрела в окно. Там, буквально в 15 метрах, на втором этаже соседнего здания была школа-интернат. Там учился он.
Я не помню, когда начала замечать его. Кажется, еще когда он учился в 8 классе. Он сидел на последней угловой парте, самой близкой к окну, и вел себя настолько неприметно, что я даже не могла сказать один и тот же это парень или нет. Но это не важно…
Все эти четыре года я наблюдала за ним изо дня в день. Переводя взгляд со стерильно-белой палаты, исполненной безнадежностью и болью, я видела тоже самое там, в учебном классе. Толпа одноклассников то и дело закидывала его бумажками или мусором, а иногда и просто толкала в проходе. Но он лишь смотрел в окно таким особенным проникновенно задумчивым взглядом. В такие моменты я резко задергивала занавеску и уходила, чтобы не встретится с ним глазами.
Так вот послушайте, Олег Дмитриевич! Когда его доставили в травматологическое отделение, никто из вас, гребаных докторов, даже не поинтересовался откуда у него сотрясение. Зарывшись в своих бумажках, вы были слишком заняты, чтобы думать о каком-то интернатовце. Конечно же, ваши вип-палаты, будто держащие в изоляции особо редкие экземпляры, беспокоили вас куда больше. Так вот, чтобы вы знали, Олег Дмитриевич: когда этот жирный урод из вип-палаты пожаловался на Юлечку, он хотел лишь отомстить ей за то, что она врезала ему пощечину за домагания. Но вы ведь это прекрасно знаете, правда? И тем не менее ее уволили…
Рентген сотрясения показал опухоль головного мозга и вскоре парень оказался именно в той палате, чьи окна выходили на его класс. В тот день, когда я шла на работу, я еще не знала об этом, но по пути видела разговор его дружков и даже сделала вид, что уронила что-то, чтобы остановится и дослушать все до конца. Так вот сотрясение он получил, когда оттолкнул одного из этих отморозков с дороги перед машиной и сам попал под нее. Одного из мразей, которые втаптывали его в грязь и унижали эти четыре года, понимаете? Нет, не понимаете, Олег Дмитриевич, и никогда не поймете…
Первое, что он попросил, это карандаш и блокнот. Несколько дней я приходила к нему, давала таблетки, приносила еду, но не заговаривала с ним.
Я видела, как он ел. В интернате их не кормили такой пищей. Ни один пациент за 20 лет моей работы после химиотерапии не ел с таким аппетитом.
Я видела как он рисовал. Теперь ясно, чем он занимался на последней парте все эти годы. В его блокноте были розы… Розы и берег моря, понимаете? Ни черта вы не понимаете! Я всего лишь медсестра и, убив в этой чертовой больнице полжизни, я никогда не была на море, как и он. Но я видела море. Мы с ним видели море. Он рисовал так, словно сотни раз видел это.
Я видела, как он сидел в палате и своим грустным глубоким взглядом наблюдал за жизнью своего класса. Он все надеялся, что спасенный придет к нему, а точнее, что хоть кто-то придет к нему. Но он молчал и только говорил мне «спасибо» когда я что-то приносила. Этот парень мог сотню раз бросится мне на плечо и рассказать все, что терзало его, как доставали меня нытьем эти ваши вип-палатники даже при воспалении легких. Но он молчал и только смотрел за окно…
А еще… Я видела как он плакал… Я аккуратно приоткрыла дверь палаты на ночном дежурстве и увидела, как он лежит, обхватив руками колени. Этот 18-летний парень плакал! И плакал так тихо, чтобы не издавать звуков и не беспокоить других пациентов, лишь слегка содрагаясь плечами, понимаете? Запершись в своем сраном кабинете вы никогда не увидите того, что порой происходит в онкологических палатах. И не смейте считать его слабым, он сильнее нас с вами. Поэтому и мой поступок вы никогда не поймете.
С тех пор я каждый день спрашивала как он. А он только грустно улыбался, говорил «хорошо» и шел на химиотерапию. Но по анализам я видела, что лечение не помогает… Однажды я не выдержала и спросила почему он спас своего одноклассника. И он ответил так, как вам гребаным докторам и гуманистам даже и не снилось. Он сказал, что иногда одноклассники хотят показаться грубыми и злыми, но на самом деле их сделала такими жизнь, и он их любит.
Я не знаю что писать дальше. Опухоль росла и у него начались страшные головные боли. И я не делала прививки вашим жирдяям-толстосумам, чтобы иметь время посидеть с ним. Я держала его за бледную руку, а он молчал и только закрывал глаза от боли, но второй рукой… Рисовал. Он продолжал рисовать, понимаете?! Он рисовал фантастические деревья с бутонами и улыбающихся счастливых одноклассников на фоне моря. Вся палата сбегалась смотреть как он рисует, и парень отрывал листы блокнота и раздавал их. А это помогало им больше чем ваша горсть мерзких таблеток, Олег Дмитриевич.
Сегодня он кричал всю ночь от боли, и никакие обезбаливающие уже не могли остановить это. Только конская доза транквилизатора вырубала его на часы, но разве это помощь? Ему остались считанные дни и это понимают все. Ваш псевдогуманизм не позволяет отсупиться от «борьбы за его жизнь» и он продолжает лежат на кровати, едва вздымая грудную клетку и наблюдая как эти твари в его классе безразлично продолжают кидаться бумажками.
Так вот, я увольняюсь, Олег Дмитриевич из вашей гребаной больницы. Медицина не помогла мне избавиться от бесплодия, она не смогла вылечить этого парня. Запрессованые в круглую форму порошки не способны сами по себе излечить человека. Для этого нужно что-то большее. Я хочу такое же большое сердце, как у него. Хочу любить тех, кого следует ненавидеть. Хочу прощать тех, кому следует мстить. Зачем? Потому что после того, как ваша туша разложится на молекулы после смерти и станет частью чего-то более достойного, от вас, Олег Дмитриевич, ничего не останется, кроме того, как вы прожили жизнь и что вы чувствовали. Не тешьте себя тупыми надеждами о славе, памяти детей и оставленных деньгах – лично для человека после смерти ничего не имеет значение, кроме того, что он чувствовал при жизни. Я никогда не стану такой, как он, но в моей серой жизни появилась цель.
Я всего лишь медсестра и никогда не стану врачом. Но сегодня я сделала то, на что вы никогда не были способны со своими хЕровыми убеждениями. Сегодня он схватил меня за руку и просил облегчить его страдания. Инъекция уже сделана и через полчаса, когда вы будете читать это, будет уже поздно что-то исправлять. И не надо твердить о гуманности и Боге, Олег Дмитриевич, в садистском поддерживании жизни нет ни того, ни другого. И пусть любой противник эвтаназии поработает в этом чертовом месте пару лет.
Не беспокойтесь, я приду в милицию. Но сейчас мне нужно время, чтобы подбросить в класс счастливые портреты его одноклассникам.
Я хочу, чтобы его пепел развеяли над морем. Жаль, что я не увижу этого.
P. S.: я вытащила из мусорников рисунки, которые вы приказали выкинуть. У меня никогда не будет такого сердца, как у него, потому что некоторых людей я все-таки презираю…
Дата Подпись

… Алиса спряталась за колонну торгового центра, совершенно не опасаясь косых взглядов, и устало закрыла глаза. Женщина коснулась макушкой холодного мрамора и медленно сползла вниз, вспоминая все, через что ей пришлось пройти. Закрытые веки пару раз дернулись, и она резко встала, поправляя брюки и яркий свитер, купленный специально для этого случая. Алиса сделала глубокий вдох и вышла из-за колонны, но тут же замерла и ее тело оцепенело.
В десяти метрах от нее шла полная болтливая женщина и вела за руку мальчика лет восьми. И у этого мальчика были рыжие волосы, зеленые глаза… Алиса инстинктивно провела рукой по длинным вьющимся медным прядям у себя на плечах и рука сжалась в кулак. Ровно 10 месяцев она не спала по ночам, чтобы прийти сюда. Ровно 303 дня она звонила в квартиру этой Лены и кричала, переходя в слезы, а потом лежала в постели и плакала от бессонницы и терзающих ее мыслей. Ровно 7234 часа она провела, оглядываясь на улице на чужих детей, надеясь увидеть в них своего Диму. Почти полмиллиона минут ей слышался детский голосок, зовущий ее…
Сомнений не оставалось – это уже известная ей Лена Кравцова, а рядом с ней идет Дима. Ее родной Дима, которого самозванка назвала Владом. К горлу подступил комок и она еле сдерживалась, чтобы не сорваться с места и не побежать к своему сыну. Алиса взяла себя в руки, поправила брякающие разномастные браслеты на запястье и уверенными быстрыми шагами направилась к мамаше.
— Ну, здравствуй… — выдала сдавлено и тихо она, мягко положив руку на плечо ребенка. Женщина, ведущая его, резко развернулась и подозрительно смерила взглядом незнакомку. Ее глаза на секунду стали испуганными, а затем это переросло в решительность. Алиса села на корточки, взяла сына за руку и медленно водила по ней пальцами, ощущая родное тепло. – Господи, ты даже не представляешь, сколько я ждала этого.
— Мама, кто это? – удивлено приоткрыл рот мальчик, но Лена вырвала его из рук Алисы и быстро спрятала за свою спину.
— Что вы делаете?! – опешила она, отталкивая незнакомку. – Кто вы такая?
— Я? – указала на себя Алиса возмущенно, словно это было и так ясно: — Я – мать этого ребенка. Вам звонили, вас предупреждали. И я заберу его немедленно. – с этими словами она потянулась к своему сокровищу, но Лена снова преградила путь.
— Так это вы… — догадалась она и завертела головой, судорожно ища взглядом подмоги. Ей явно не хватало энергичности противостоять шатенке. – Охрана! Охрана!
Алиса сделала резкий шаг в сторону и мертвой хваткой вцепилась в запястье испуганного мальчика, потянув его к себе. Названная мать увидела это и с силой влепила ей пощечину, от чего ее губы сжались в тугой узел, выражая непередаваемое презрение.
— Пошли, Дима, все закончилось… — спокойно говорила Алиса, уволакивая упирающегося ребенка к выходу из центра. На ее щеке краснелся явный след ладони. – Не упирайся, сынок, я тебе сейчас все объясню.
Кравцова что-то громко кричала, привлекая всеобщее внимание, и едва поспевала за ускользающей похитительницей. В какой-то момент Влад обернулся, посмотрев на нее умоляющими глазами, и женщина, скинув на ходу туфли, почти в прыжке повалила Алису на пол. Мальчик упал, ударившись головой, и Лена тут же забыв о грубиянке, ринулась к нему:
— С тобой все в порядке?
Но договорить ей не дала Алиса. Она потянула толстушку за волосы к себе и процедила сквозь зубы на ухо:
— Это МОЙ ребенок, почему ты не можешь это понять? Твоя девочка сидит у меня в машине и либо сейчас мы исправим то, что сделала акушерка восемь лет назад, либо я вышвырну тебя отсюда своими руками.
— Он мой сын! – упираясь выкрикнула от боли Лена. – И неважно, что там происходило, главное… Главное другое…
Маленький Влад с отчаянной силой пытался разжать пальцы Алисы, не понимая что происходит. Вокруг дерущейся парочки уже столпились зеваки, и подоспевшие охранники едва справлялись с бушующей матерью. Они схватили Алису под локти и, поражаясь силе хрупкой женщины, уволакивали ее прочь из торгового центра. А она изо всех сил вырывалась, упиралась ногами и кричала, надрывая голос:
— Дима! Я вернусь за тобой, Димочка!..

…-Мама, а кто были эти дяди? – спросила девочка у Алисы в машине.
Женщина шмыгнула носом, вытерла покрасневшие глаза и молча вставила ключ зажигания. Солнце садилось, пригородный торговый центр накрывался тенью от деревьев и она на пару секунд залюбовалась пейзажем. Затем Алиса завела машину и включила заднюю передачу, слегка пригнувшись, и прошептала девочке:
— Ира, у тебя очень плохая мама. Очень плохая…
— Почему? – свела губки девочка на заднем сиденьи. – Почему ты плохая?
— Я тут не при чем, это все твоя мама…
— Но ты моя мама. – Ира непонимающе впилась взглядом в рыжеволосую женщину.
— Тссс… — поднесла палец ко рту Алиса, заметив кого-то на улице и пригнулась еще сильнее. – Пристегнись ремнем и давай поиграем в прятки. Досчитай до 100 в машине, а потом выходи меня искать. Помнишь, как я тебя учила? Только глаза не открывай, чтобы не случилось, и я пойду прятаться.
Лена оставила Влада стоять в паре метров от машины, а сама пошла обходить ее, чтобы выехать с парковочного места и забрать сына. Она в шутку помахала рукой мальчику и пошла в обход. В этот момент заведенный автомобиль рванул с места назад и с глухим ударом откинул ее, словно тряпичную куклу, на пару метров об асфальт. Кравцова неестественно дернула рукой и больше не двигалась.
Алиса выскочила из машины, заперла все двери на ключ и подбежала к своему Диме, который в шоке от происходящего потерял дар речи. Женщина взяла его на руки и со всех ног побежала в сторону проулков, не веря собственной решимости и счастью.
«Настоящая мать готова ради своего ребенка на все» подумала она и прижалась щекой к бледному лицу мальчика. В его жилах текла ее кровь, и восемь лет назад это он отделился от ее тела. И, конечно, именно он жил в ней девять месяцев, толкаясь своими ножками в животе. И осознание этого делало Алису счастливой, несмотря на то, что она столько времени ростила чужого ребенка.
А из закрытой машины все еще доносился голосок маленькой Иры:
— 99… 98… 97… 96…

11:59, отделение милиции
… — Вы можете звонить куда угодно. – снова повторил хладнокровно майор Лисов. Он снял фуражку и аккуратно положил ее на стол. Рыжие короткие волосы горели в тех немногих полосках света, которые пробивались сквозь жалюзи его кабинета.
Это темное закуренное помещение стало его бастионом. Здесь, в полумраке и среди папок, каждая из которых рассказывала о раскрытии тяжелого дела Лисовым, он чувствовал себя еще уверенней.

( Читать дальше )