Он повернется показательно к людям и пафосно заявит:
— Холодный расчет еще никогда никого не спасал, — он скажет: — Этим мы и отличаемся от животных.


А ведь и в правду, люди часто собирали целые экспедиции, чтобы спасти одного человека. Как благородно, романтично, гуманно… Нет, постойте, постойте, рано для умиления… Мне одному кажется, что здесь что-то не так?
Чтобы спасти обычную девушку от Кинг-Конга, группа из 100 человек отправляется на верную гибель и героически… Погибает. Даже как-то неожиданно. Или вот супермен чтобы вернуть украденную сумочку уже снес пару машин и остановок в погоне за воришкой. Спасибо, тебе, герой, именно такие люди меняют наш мир к лучшему. В ответ он машет рукой ликующей толпе и исчезает. Глупые детские комиксы? Пора очнуться и увидеть, что это реальная жизнь. Большинство геройских историй современности превозносятся на том, что их герои посадили дерево, расчищая для него место выжиганием деревень. И дело не в пожарных, погибающих ежегодно от падения со стремянки, доставая котов с деревьев. Все гораздо глубже. В нашем понимании героя вообще. Ради спасения одного или нескольких людей мы сами уничтожаем с десяток других. Каким образом?

— Жестокость ведет за собой только жестокость! – продолжит он в ответ ликующей толпе. Она разразится благоговейным одобрением. Он скажет: – Истинный гуманизм – спасение любой ценой.

Когда убийцу или маньяка убивают, проповедники бездействия неистово вопят о благородстве и духовности. Время идет, казнь запрещают, и вот уже его лицо искажается в издевающейся ухмылке перед тем, как он зарежет еще одну девушку в переулке:
— «Вышку» же не дадут…
Когда пациент безвозвратно умирает, хирург должен остановиться и забыть о сухом кодексе. Ведь то, что так ревностно и эгоистично охраняют его слезяще-сопливые родственнички, на самом деле могло спасти ни одну жизнь благодаря трансплантологии. Но нет, для них это память и почтение… А для кого-то верная смерть… Остается пожелать, чтобы они поняли суть ситуации, не попадая на место истинных жертв.
Когда трос, соединяющий группу скалолазов, начинает рваться, и кто-то режет его ниже середины, чтобы спасти хотя бы половину, он имеет смелость и трезвость мышления, в отличие от остальных, подавших на него в суд за убийство…
Когда… А, впрочем, стоп. Тот, кто зрит, тот увидел. А тот, кого несет main stream лишь бестолково бьется о подводные камни.

И вот толпа склоняется, как идолопоклонники, перед героями, проповедующими смирение и безприкословную доброту. Они – их жизнь. Они – их идеал. Они – их маскирующиеся уничтожители. Они – настоящая причина их бед. Толпа шумит, герой уходит в тень за кулисы, снимает глупую маску и смотрит в зеркало. И вот здесь, даже сам он, уверенный в своей праведности и в том, что следует подставлять другую щеку, вздыхает. Он чувствует. Зверь болен. Ему нужно вмешательство хирурга, иначе Зверь умрет…

… И любой мясник, имеющий решительность и взявший на себя ответственность, ампутирует Зверю конечность и станет всеобщепризираемым врагом. Его станут преследовать, осуждать и втаптывать в грязь только за то, что он их спас, за то, что у них нет такой смелости и свободы решать. А герой снова сколотит себе популярность на осуждении опального деятеля.
Так было, так есть и так будет, пока Зверь будет оставаться живым. Потому что жестокость – это всего лишь инструмент, сила. Потому что прощение и бездействие — зачастую все, что необходимо для хаоса и зла.

— Дайте мне пожалуйста вон тех людей. – указываю я продавцу на полку. – Взамен отдам одного.
— Холодный расчет. – загадочно ухмыляется продавец и пакует товар.
— Зато точный. Сдачи не надо.

Бесценная, будто бы приступ дыханья,
Идея прочней этих каменных стен,
Она приникает в глубины сознанья,
Заставив подняться с разбитых колен.

Чужая мораль своего идеала,
Которая сводит мой разум с ума,
Всё ближе толкает начало финала,
Застрявшего в горле осколком стекла.

И вот уже руки расправлены в гневе,
И нету доверия ярким словам,
Что всей непорочностью порванных плевел,
Дают очищенье свободным умам.

И только тогда открываются двери,
Оставив за спинами проклятый мир,
Где нет предвкушенья, а только потери,
Где все запечатаны в стены квартир.

Витающий в воздухе привкус свободы
Осядет улыбкой на рваных губах,
Из памяти выдрав минувшие годы,
Заставив забыть опасенья и страх.

И в юности ранней немного седея,
Ты делаешь то, что совсем не привык,
Охваченным полностью этой Идеей,
Становится важно остаться в Живых.